| | Слова участия, которые Кобланды услышал от Карлыги, легли, как бальзам на душу; не мешкая сел он на Тайбурыла и направил скакуна в сторону Караспана. На коня посыпались удары камчи, в бока врезались кованые каблуки. Тайбурыл распластался в привычном беге, и стремительный бег его, начавшийся с утра, не потерял резвости до самого вечера. Вдали, в темнеющем небе, показались вершины гор Караспан, они надвигались все ближе и ближе, и вот сивочалый скакун, взбухшие мышцы которого играли и перекатывались по всему телу, понесся вдоль зеленеющих горных склонов. Наступили сумерки. Было время гдето между двумя вечерними молитвами — намазшам и куптан, когда стрелой летящий Тайбурыл упал, ткнувшись мордой в землю. Кобланды слетел с коня и, не поднимаясь на ноги, стал лихорадочно шарить по земле руками, пытаясь узнать, что повалило коня. Пальцы его наткнулись на край колоды, лежавшей в густой траве, позолоченной колоды, из которой когдато Корткаслу кормила своего любимца Тайбурыла. Оказалось, Тайбурыл, проскакивая мимо, учуял запах Корткаслу, сохранившийся в вещи, которой она пользовалась, и потому со всего маху распластался на земле. Это была зеленая долина, где совсем недавно белели кипчакские юрты, к которым спешил Кобланды. Батыр расстелил потник, положил под голову седло и лег на том самом месте, где по его предположению стояла родительская юрта, в которой он вырос. Кобланды казалось, что он ощущает и родительское тепло.
Что мне этот бренный мир! — пробормотал он себе, засыпая. — В одиночестве скитаюсь по земле.
Кобланды поднялся на рассвете, когда вокруг все прояснилось, огляделся и не смог удержаться от слез. Да, это были родные, знакомые до боли места: рядом светлел такыр, на котором он некогда до самозабвения играл в альчики, чуть дальше виднелась поляна, где он объезжал строптивого стригунка; Кобланды узнал и низину, в которой любил собирать черную смородину, и светлое озеро, в котором плавал, словно рыба. Он горько вздохнул, но в следующий миг взял себя в руки, стал седлать Тайбурыла. Теперь он был намерен поехать в долину близ озера Айнаколь, где находилась юрта Корткаслу. Он поднялся на высокий курган, придержал коня и долго, пристально вглядывался в озеро, волны которого, светясь под утренними лучами, сливались с далеким призрачным горизонтом. На широком побережье было пусто. Он оглядел место стоянки аула и увидел кучу серой золы, собранную у очага. Кобланды тронул коня, подъехал к очагу, острием копья разгреб золу и наткнулся на узелок из скатерти. Он подцепил узелок копьем, поднял, развернул его: в скатерть были завернуты отборные куски жая, жал, а также сушеные фрукты — урюк, изюм и другие яства. Кобланды понял, что еду намеренно припрятала для него Корткаслу. Она верила, что Кобланды выйдет на поиски родных, и тогда в безлюдной степи ему понадобится еда. Кобланды подкрепился, положил остатки еды в коржун и тронул коня.
Тайбурыл, раздувая ноздри, помчался вперед по следам откочевавшего аула. Ему, как всегда, были нипочем ни глубокий овраг, ни отвесный яр. Тайбурыл скакал, грызя железные удила, и снова овраг казался ему не больше лунки очага, выкопанного в земле, а яр не выше бугорка. Каменные глыбы он месил, как тесто, камни дробил в мельчайшую пыль. От самого утра до вечера Тайбурыл ни разу не сбавил бега. Зашло солнце, опустились сумерки. И с первыми сумеречными тенями прямо спереди подул вечерний прохладный ветер. Он донес до ноздрей тулпара, несущегося одиноко в степи, нежный запах пальцев Корткаслу, и Тайбурыл и вовсе взвинтил бег: казалось, он летел в воздухе, изредка касаясь копытами вершины холмов. Он несся всю ночь напролет и перед самым рассветом, когда родилась предутренняя прохлада, вышел к Золотым горам.
Знаменитые Золотые горы являлись родиной хана Алшагыра, и город его стоял у самого подножья каменных громад. Там, в этом городе, и жили на положении узников близкие и родные Кобланды. Батыр два раза объехал вокруг города, смутно проступавшего в утреннем бледном свете, и не нашел в крепостной стене ни ворот, ни дверей: город был обнесен глухой стеной.
В этот утренний час внутри крепостных стен горько стенал старый Тохтарбай. В короткой, едва доходящей до колен нагольной рваной шубе, он вчера поздно пригнал овец с пастбища и, усталый, разбитый вконец, всю ночь не мог сомкнуть глаз.
О, создатель! — горестно причитал старик, покачиваясь из стороны в сторону. — За что ты лишил меня моего единственного сына, которого я еле выпросил у судьбы? Подобный могучему буре, возглавляющему стадо верблюдов, Кобланды был моей гордостью, покажи мне его один раз и возьми навсегда мою душу! Подобно тулпару, царствовавшему над пегими лошадьми, он был вершиной моей жизни, — дай мне всего один раз услышать неповторимый его голос! Он был подобный черно белому быку, резвящемуся, поднимая клубы пыли вокруг озера, — яви его передо мной!
Мое горе, стекая кровавыми слезами по бороде, ниспадающей по груди, увлажнило мой ворот. Моя печаль, выходя нескончаемыми слезами из глаз, помутила мои зрачки. Неужели я умру под пятой проклятого Алшагыра? Неужели мой сын не бросит на мою могилу пригоршню земли, когда меня настигнет стрела судьбы? У меня не было бы сожаления, если бы в последний час, умирая, я увидел бы сквозь смыкающиеся свои веки моего Кобланды, врезавшегося с боевым кличем в ряды джунгаров. Я бы ни о чем больше не просил у жизни, лишь бы увидеть Кобланды в прежней его неукротимой силе, сметающей врага!..
Не думал я, что в седой своей старости буду влачить жалкое существование. Не мог и предположить, что в свои девяносто лет я буду ходить в слугах нечестивца и полы моего чапана будут истрепаны колючками чингила, а грудь моя будет истерзана жестокими муками!
От причитаний Тохтарбая проснулась старая Аналык, дремавшая рядом с ним, и зарыдала вместе с мужем. |
1
